Фактчекинг: История шашлычной Нурбаевых и исчезнувших водителей

Июль 1979 года, Джамбулская область, трасса Алмаата, Ташкент.

42° тени. Ветеринарный инспектор Ержан Садыков сидит за деревянным столом у обочины и смотрит на шампур. Он держит

его на уровне глаз, поворачивает, снова смотрит. 23 года он работает с мясом. Он знает говядину, знает баранину, знает

конину. То, что нанизано на этот шампур, не является ни тем, ни другим, ни третьим.

Волокна слишком тонкие, жировая прослойка не та, текстура другая. Садыков медленно кладёт шампур на стол,

аккуратно вытирает руки тряпкой, подзывает женщину за стойкой и расплачивается.

Садится в служебный Уазик и только тогда достаёт из бардачка записную книжку. Через сутки сюда приедут люди, после

визита которых эта шашлычная не откроется больше никогда. А водители, 7 лет тормозившие у этого мангала, узнают

правду, от которой некоторые из них не оправятся до конца жизни. Чтобы понять, как придорожная шашлычная

на самой оживлённой трассе Средней Азии стало местом, о котором потом 20 лет молчали, нужно вернуться в 1900.

семьдесят второй год. В место, где начиналось всё. Джамбулская область казахской СССР. Сухие степи, выжженные

солнцем до белезны. С запада хребты Каратау, с юга пустыня, уходящая к Ташкенту. Через всю область от Алмааты

до сторицы Узбекистана тянется главная автомобильная артерия региона, трасса М39.

Тысяча с лишним километров асфальта, по которому днём и ночью идут фуры с хлопком, армейские колонны, рейсовые

автобусы, частные москвичи и жигули. Трасса кормит всех, кто живёт вдоль неё. Чайханы, шашлычные, мастерские по

ремонту шин, колонки с водой для радиаторов. Всё это выстроилось по обе стороны дороги, как бусины на нитке.

Между Джамбулом и Чимкентом, на участке которой водители называли длинный перегон, стоял посёлок Бурная, 2000

жителей. Хлопкоочистительный завод, зёрноток, контора совхоза Красный Маяк, Почта, Фельшерский пункт, магазин

Сельпо. Одноэтажные глинобитные дома, дувалы из самана, а рыки вдоль улиц. Летом пыль и жара под 45, зимой мокрый

ветер с гор и грязь по колена. Тихое место, незаметное, такое, мимо которого проезжаешь, не запоминая названия.

Именно здесь, в 3 км от посёлка на обочине трассы, в 1972 году появилась шашлычная сестёр Нурбаевых. Айгрим

Нурбаева, старшая 1941 года рождения. К моменту открытия шашлычной ей 31 год. Невысокая, широкоплечья, с крупными

руками и обветренным лицом. Тёмные волосы всегда убраны под платок. Глаза узкие, внимательные, почти не моргают,

когда она смотрит на собеседника. Говорит мало, голос низкий. Соседи по посёлку знали её как женщину молчаливую,

работящую и жёсткую. Она могла зарезать барана за 4 минуты. разделать тушу за 20 и не поморщиться.

Мужчины в посёлке уважали её за это, женщины побаивались. Перезад Нурбаева, младшая сестра, 1945

года рождения, 27 лет, в семьдесят втором. Полная противоположность Айде Рим. Худая, подвижная, разговорчивая.

Быстро улыбалась, легко заводила знакомство, умела считать деньги. Так что покупатель уходил довольный, а

выручка всегда оказывалась больше, чем ожидалось. Именно перезад стояла устойки, принимала заказы, болтала с

водителями, наливала чай. Она была лицом шашлычной, агерим была её руками. Сёстры выросли в ауле Карасу в 40 км от

Бурного. Отец Нурбай Нурбаев, чабан совхоза, погиб в 1953, когда Айгирим было 12, а Перезад восемь.

Упал с лошади, сломал позвоночник, 3 дня лежал в степи, пока его не нашли. Мать Гульнара Нурбаева осталась одна с пятью

детьми. Трое старших братьев ушли на заработки, один на стройку в Караганду, двое на хлопковые поля в Узбекистан.

Больше о них ничего не слышали. Мать умерла от туберкулёза в 1964. Айгерим было 23, перезад 19. Из всей

семьи остались только они двое. После смерти матери сёстры перебрались в бурное. Айгирим устроилась на

хлопкоочистительный завод, таскала тюки, сортировала сырец. Работа тяжёлая, оплата копеечная. Перезад пошла на

почту, сортировала письма и выдавала посылки. Жили в комнате при заводском общежитии. Одна койка на двоих,

табуретка, примус, чемодан с вещами. Перезад мечтала уехать в Алмаату. Айгерим не мечтала ни о чём. Она просто

работала. В 1970 Айгерим уволилась с завода. Причина была простой. Бригадир ударил её по лицу за

то, что она не вышла на субботник. Айгерим ничего не сказала. Она просто не пришла на работу на следующий день, и на

следующий, и через неделю. Когда бригадир прислал за ней, она сказала, что больше на завод не вернётся.

Бригадир пригрозил милиции за туниядство. Эйгерим посмотрела на него и ответила:

"Я найду работу свою". Бригадир махнул рукой и ушёл. 2 года Айгерим зарабатывала на жизнь

тем, что резала скот для соседей. Это была неофициальная работа, но в посёлке на такое закрывали глаза. К ней

приходили, когда нужно было зарезать барана на той, быка на мясо, козу, которая перестала давать молоко. Айгерем

делала это быстро, чисто и за разумную плату. Деньги небольшие, но стабильные. Она умела обращаться с ножом так, как

другие умеют обращаться с ложкой. Это было её ремесло, её единственный настоящий навык. Идея шашлычной

появилась у перезад. Она видела, как водители фур останавливаются у трассы, ищут, где поесть. Ближайшая чайхана в 12

км к востоку. Столовая в бурном, но туда с трассы не свернёшь. Дорога грунтовая, после дождя непроезжая.

Между Джамбулом и Чимкентом 170 км. И на этом отрезке ни одной приличной точки общепита.

Водители ели в сухомятку. Хлеб, колбаса, лепёшки, которые засыхали на жаре за час. Перезад посчитала, если ставить

шашлычную прямо у обочины, на участке, где водители и так тормозят, у поворота перед мостом через арыс, можно кормить

по 30-40 человек в день. Шампур шашлыка, лепёшка, чай рубль 20. 30 человек- 36 руб. в день, больше тысячи в месяц. Для

посёлка, где зарплата на заводе 85 руб. Это были огромные деньги. Айгерим согласилась сразу. Она поставила одно

условие: мясом занимается она. Только она. Перезад, деньги и клиенты. Никто не лезет в чужую работу. Весной 1972

они поставили у трассы навес из брезента, врыли в землю четыре столба, повесили вывеску шашлык от руки красной

краской на ресте фанеры. Мангал Айгерим сварила сама из обрезков металла, которые выпросила на заводе. Два

деревянных стола, шесть табуреток, бак с водой, ящик для угля. Всё, с первого дня дело пошло. Шашлык Ойгерим был

настоящий. Мясо всегда свежее, всегда нежное, прожаренное ровно с корочкой, с луком и уксусом. Порции щедрые. Не как в

городских столовых, где на шампуре три кусочка и больше хлеба, чем мяса. Цена рубль за шампур, дешевле, чем где-либо

на трассе. Перезад к каждому шампуру наливала стакан чая бесплатно и клала горячую лепёшку, которую пекла тут же,

на листе железа над углями. Водители запомнили это место за первую неделю. Через месяц у навеса тормозили по 50

машин в день. Через полгода шашлычная Нурбаевых стала ориентиром на трассе. Водители говорили друг другу по рации:

"Перед бурным у моста шашлычное мясо лучшее до самого Ташкента". Это была правда. Мясо было отличным. Никто не

спрашивал, откуда оно. Трасса, место особое. Люди здесь не задают лишних вопросов. Водитель фуры заезжает, ест,

платит, едет дальше. Он не интересуется, у кого хозяйка покупает мясо, где держит холодильник, почему шашлык стоит

дешевле, чем в любой столовой области. На трессе свои законы. Кормят вкусно и недорого, значит, место хорошее.

Остальное не твоё дело. Айгерим стояла у мангала с рассвета до темноты, перезад считала деньги, завязывала их в узелок,

прятала под половицу в комнате общежития. К концу первого года сёстры заработали столько, что купили дом в

бурном, глинобитный, с двором, сараем и погребом. Погреб Айгерим вырыло глубже, чем обычно. Объяснила соседям для мяса,

чтобы не портилось в жару. Логично. В посёлке без электричества погреб единственный холодильник. Никто не

обращал внимания на одну деталь. У Нурбаевых не было скота. ни одной головы, ни барана, ни коровы, ни козы. В

посёлке, где каждый второй двор с загоном, где блеют овцы и мычат коровы, сёстры не держали ни одного животного.

Мясо появлялось каждое утро, свежее, разделанное, готовое к шампуру. Откуда никто не видел. Айгерим привозила его

сама на тележке, накрытой мешковиной, рано утром до рассвета, когда посёлок ещё спал. Если кто-то и задавался

вопросом, откуда берётся мясо, он находил ответ легко. Вокруг степь, в степи совхозные стада. Колхозники режут

скот налево, продают мясо перекупщикам. Перекупщики везут на трассу. Обычная схема, по которой работает половина

придорожных точек в Средней Азии. Ничего удивительного. Так думали 7 лет. 7 лет шашлычная

работала без перерывов, без выходных, без проверок. Дым от мангала был виден за полкилометра. Запах жареного мяса

тянулся вдоль трассы и заставлял водителей сбрасывать скорость задолго до поворота. Айгерим стояла у огня. Перезад

считала рубли. Мясо было свежим, порции большими, цена честной. И ни один человек за эти 7 лет не задал вопрос, на

который не существовало хорошего ответа. Осень 1972. Шашлычная работает третий месяц. Трасса

ещё не знает это место, так как узнает потом, но водители уже притормаживают. В один из октябрьских вечеров, когда

жара спала и воздух наконец стал пригоден для дыхания, у навеса остановился зелок с прицепом. Из кабины

вылез мужчина лет пятидесяти, невысокий, грузный, в промасленной рубахе и кепке, сдвинутой на затылок. Лицо красное от

долгой дороги, под глазами тёмные мешки. Водитель межебластных перевозок Фёдор Ильич Савченко вёз хлопок из Чмкента в

Джамбул. Гнал с утра, устал, хотел есть. Перезад встретила его, как встречала всех, улыбкой, стаканом зелёного чая и

вопросом: "Сколько шампуров?" Фёдор Ильич сказал: "Три". И лепёшку, и если есть, луку побольше. Перезад засмеялась,

крикнула сестре: "Айгерим, три палки и луку для дяди не жалей". Айгерим стояла у мангала. Она посмотрела на водителя

коротко, спокойно, как смотрит на предмет, не на человека, на предмет. Потом кивнула и стала нанизывать мясо.

Фёдор Ильич сел за стол, вытянул ноги, закурил прму. Хорошо, тихо. Степь пахнет полынью. Угли потрескивают, мясо шипит.

Он смотрел на Агерим и думал, что странная она, конечно. Молчит, двигается ровно, ни одного лишнего движения. Руки,

как у мясника, большие, с короткими пальцами. Ногти обрезаны до самого мяса. Нож в её руке, продолжение кисти. Она

срезала жилу с куска мяса одним точным движением, и Фёдор Ильич, сам деревенский, подумал, ловко работает,

как мужик. Шашлык принесла перезад, положила на газету рядом нарезанный кольцами лук с

уксусом, лепёшку, надломленную пополам. Фёдор Ильич откусил первый кусок и замер.

Мясо было нежнейшее, таяло. ни жил, ни хряй. Чистая мякоть, чуть розоватая внутри, с лёгким привкусом, которого он

не мог определить. Ни говядина слишком нежная, ни баранина нет характерного запаха. Может, телятина?

Фёдор Ильич пожал плечами. Какая разница, вкусно. Он съел три шампура, выпил два стакана чая, заплатил 3 руб.,

оставил Перезад 20 копеек сверху и сказал: "Буду заезжать". Перезад улыбнулась. Ждём, дядя Фёдор,

всегда ждём. Айгерим проводила его взглядом. Она стояла у мангала, держала в руке

длинный нож для разделки и смотрела, как Зилок выезжает на трассу, набирает скорость и исчезает в сумерках. Потом

повернулась к мангалу, сняла с решётки последние угли и начала мыть шампуры. Перезад убирала со столов. Она напивала

что-то, считала выручку, заворачивала оставшиеся лепёшки в тряпку. Обычный вечер, обычная работа. Фёдор Ильич

Савченко проедет мимо шашлычной ещё 14 раз за следующие 3 года. Каждый раз он будет заказывать три шампура и лепёшку.

Каждый раз Перезад будет называть его дядя Фёдор. Каждый раз Айгерим будет молча жарить мясо. А потом Фёдор Ильич

исчезнет. Его зелок найдут у обочины в 8 км от шашлычной, с заглушённым двигателем, открытой дверью и ключами в

замке зажигания. Самого Фёдора Ильича не найдут ни тогда. ни потом, никогда.

Но в тот октябрьский вечер 1972 года ничто не предвещает этого. Просто водитель ест шашлык. Просто женщина

стоит у мангала. Просто степь пахнет полыньёй и дымом и ножом, который слишком остёр для обычной шашлычной.

Март 1973 года. Зима в Джамбулской области. Это не мороз, это ветер сырой, тяжёлый, сгор.

Он продувает глинобитные стены насквозь, задувает огонь в мангале, гонит пыль с песком по трассе. Зимой водители

проезжают мимо, останавливаются редко, едят в кабинах. Шашлычная с декабря по февраль почти не работает. Выручка ноль.

Для сестёр Нурбаевых это было первое по-настоящему тяжлое время. Деньги, заработанные летом, ушли на покупку

дома. Погреб вырыт, двор огорожен, но в кармане пусто. Перезад считала копейки, растягивала мешок муки на месяц. Айгерим

молчала. Она вообще молчала чаще обычного той зимой. Сидела во дворе, точила ножи один за другим, медленно,

методично, до бритвенной остроты. Перезад однажды спросила: "Зачем столько точить? Мяса-то нет". Айгерим ответила:

"Будет. Мяса действительно не было". Совхозники зимой скот не резали, кормили, берегли до весны. Перекупщики,

у которых Айгирим покупала баранину летом, исчезли до апреля, а те, кто остался, просили цену, которую сёстры не

могли себе позволить. Килограмм баранины на базаре в Джамбуле стоил 3 рубля. Чтобы набрать мясо на день работы

шашлычной, нужно было 15-20 кг. 60 руб. в день только на сырьё. При выручке в 30-40 руб. это означало работу

в убыток. Айгерим понимала, если весной шашлычное не откроется вовремя, водители привыкнут ездить мимо, найдут другое

место. Конкуренты не спят. На трассе уже появились два новых навеса. Один под Чмкентом, другой у посёлка Мерки. Нужно

открыться раньше всех. Нужно мясо дешёвое, много постоянно. 12 марта 1973 года, в четверг на трассе в 7 км к

востоку от шашлычной сломалась машина. Старый газон ГАЗ-51 с кузовом, гружённым мешками с

комбикормом. Водитель Тимур Рахимович Касымов, 44 года, водитель второго класса автобазы

города Джамбула, женат двое детей, сын 14 лет и дочь девяти. Жена Зухра работала швеёй на фабрике Красная Заря.

Жили в двухкомнатной квартире на улице Обая, дом. Тимур Рахимович - человек спокойный,

непьющий, работящий. В автобазе его уважали за безотказность. Никогда не отказывал от рейса, даже в непогоду,

даже в ночь. В тот день он вёз комбикорм из Джамбула в совхоз Победа под Чамкентом. Дорога знакомая, ездил 100

раз. Мотор заглох на подъёме перед мостом через Арыс. Тимур Рахимович вылез, открыл капот, бензонасос.

Мембрана лопнула, бензин не поступает. Ремонт минут 40, если есть чем заменить мембрану. Мембраны не было. До ближайшей

автомастерской 20 км. Попутку ловить бессмысленно. Кто повезёт. Оставалось одно: идти пешком до ближайшего жилья и

просить помощь. Ближайшее жильё шашлычное Нурбаевых. 3 км по трассе, потом направо к посёлку.

Тимур Рахимович пошёл пешком. Ветер дул в лицо, нёс мелкую пыль. Он шёл по обочине, прижимая кепку рукой, и думал о

том, что вечером обещал сыну починить велосипед. Цепь слетела. Нужно звено выбить и укоротить.

Он дошёл до шашлычной к половине четвёртого. Навес был закрыт, столы перевёрнуты, мангал накрыт листом жести,

но дым шёл из трубы дома, что стоял за навесом в 50 мх от трассы. Тимур Рахимович зашл во двор, постучал в

дверь. Открыла Айгирим. Он объяснил ситуацию. Машина сломалась. Нужна мембрана для бензонасоса или телефон,

чтобы позвонить в автобазу. Айгирим слушала молча, потом сказала: "Телефона нет. До почты 3 км, но у неё есть

знакомый механик в посёлке, который может помочь". Она пригласила его войти, подождать,

пока она сходит за механиком, налила чай, поставила на стол лепёшку и миску с курогой. Тимур Рахимович сел за стол,

пил чай, ждал. Дом был чистый, но пустой. Ни ковров, ни занавесок, ни фотографий на стенах. Только белёные

стены, земляной пол, печка буржуйка в углу и стол с двумя табуретками. Пахло дымом и чем-то ещё. резким, сладковатым.

Тимур Рахимович не мог понять, чем именно. Он подумал, может, Курага? Айгерим вышла из дома, но пошла не к

посёлку. Она пошла к сараю. Там, за дверью из необструганных досок на стене висели ножи. Семь штук разного размера,

от короткого разделочного до длинного полуметрового. Все заточены до бритвенной остроты. Она взяла средний,

тот, которым обычно снимала шкуру с баранов, спрятала под фартук, вернулась в дом. Тимур Рахимович допил чай и

спросил, где механик. Айгерим ответила, скоро придёт, потом подошла к нему сзади. Подробности того, что произошло

дальше, стали известны только в 1979, когда Айгирим давала показания следователю. Она рассказала об этом

спокойно, как рассказывают о рабочей процедуре, без эмоций, без пауз, ровным голосом. Следователь потом скажет на

суде: "Она описывала это так же, как описала бы разделку туши. Для неё разницы не было". Тимур Рахимович

Касымов погиб быстро. Экспертиза позже установит: смерть наступила в течение минуты. Айгерим знала анатомию животных.

Она знала, куда бить, чтобы было быстро. После этого она сделала то, что умела лучше всего. Она разделала тело так же,

как разделывала баранов, теми же ножами на том же столе в сарае. Кости в погреб, остальное в засол. К утру от Тимура

Рахимовича Касымова не осталось ничего, что можно было бы опознать. Перезад вернулась с почты вечером. Увидела на

столе в доме миску с мясом, свежим, розовым, аккуратно нарезанным. Спросила: "Откуда. Айгирим" ответила: "Достала".

Перезад не стала спрашивать дальше. Она привыкла не задавать Айгерим лишних вопросов. Айгерим не любила вопросов.

Знала ли перезад с самого начала? Этот вопрос будут задавать потом: следователи, прокурор, судья.

журналисты. Перезад на допросе скажет: "Не знала". Думала, она ворует у совхоза.

Следователь спросит: "7 лет думали?" Перезад ответит: "Я не хотела знать. Это разные вещи". Следствие установит, что

Перезад узнала правду позже. Не сразу, не в первый раз. когда именно точно определить не удалось, но когда узнала,

не остановила, не донесла, не ушла. Она продолжила стоять за стойкой, улыбаться водителям и наливать чай. А газон Тимура

Рахимовича нашли через 2 дня на обочине с открытым капотом и лопнувшей мембраной. В кабине термос с остывшим

чаем и бутерброд, завёрнутый в газету Правда. На газете Дата 11 марта 1973 года. Жена Зухра написала заявление о

пропаже на третий день. Милиция опросила водителей на трассе. Никто ничего не видел. Дело о пропаже возбудили,

повесили на участкового, положили в стопку таких же дел. Тимура Рахимовича искали 2 месяца, потом перестали. Пропал

человек на трассе. Бывает. Может, уехал, может, попал в аварию, может утонул в рысе. Трасса забирает

людей. Так говорили, так привыкли думать. Зухра Касымова ждала мужа 3 года, потом подала на признание его

умершим. Получила свидетельство о смерти в 1976. Сын Ринат бросил школу после восьмого

класса, пошёл работать на автобазу на место отца. Дочь Динара рисовала портреты отца по памяти. Один из этих

портретов потом покажут на суде, и даже судья опустит глаза. А шашлычная Нурбаевых открылась в том году раньше

всех конкурентов. В середине марта, когда остальные ещё ждали тепла, мясо было свежим, порции большими. Водители

удивлялись, откуда мясо так рано. Перезад отвечала: "У нас свои поставщики". и улыбалась. С 1973

по 1976 год на участке трассы М-39 между Джамбулом и Чимкентом пропали четыре человека. Все мужчины, все водители. Все

исчезли бесследно, как будто трасса проглотила их и закрыла рот. Второй была история Виктора Степановича Голубева, 37

лет, водителя рейсового автобуса Джамбул Чимкент. 15 августа 1973 года он не вышел на утренний рейс. Диспетчер

позвонил домой. Жена сказала, что Виктор уехал вечером. Сказал, что заберёт запчасть для мотоцикла у знакомого по

дороге. Какого знакомого? Где? Не уточнил. Больше Виктора Степановича никто не видел. Автобус нашли на стоянке

у автовокзала. В кабине всё на месте. Документы, деньги в кассе, только водителя нет. Третий. Анатолий Юрьевич

Пак соро года. Этнический кореец, родившийся в Джамбуле, механик-водитель совхоза. В ноябре 1974

вёз запчасти из Чмкента. Машину нашли. Старый ГАЗ-51. стоящий у обочины с выключенным двигателем. Дверь кабины

открыта. В кузове ящики с подшипниками, всё на месте. Пак исчез. Четвёртый. Сергей Николаевич Ерёменко,

52 лет, дальнобойщик из Фрунза. Вёз стройматериалы в Ташкент. Пропал в апреле 1975.

Жена заявила о пропаже через неделю. привыкла, что муж задерживается в рейсах. Машину обнаружили только через

месяц. Стояла в лесополосе у дороги, замаскированная ветками. Кто замаскировал и зачем, непонятно.

Каждый из этих случаев рассматривался отдельно. Разные районные отделения милиции, разные участковые, разные

папки. Никто не связал их в одну цепь. На трассе М-39 за год пропадало от трёх до пяти человек: водители, попутчики,

бродяги. Часть находилась. Кто-то уехал к женщине, кто-то запил и очнулся в другом городе, кто-то погиб в аварии и

лежал в морге неопознанным. Часть не находилась никогда. Трасса длинная, степь бескрайняя. Люди

теряются. Но к 1976 году среди водителей, регулярно ходивших по маршруту Джамбул

Чимкент, начали ползти слухи. Тихие, осторожные, из тех, что рассказывают на стоянках ночью, когда

все уже выпили и языки развязались. Слухи были разные. Одни говорили, что на трассе орудует банда, останавливает

машины, грабит. Водителей убивает и закапывает в степи. Другие считали, что это дезертиры из армии. В Джамбулской

области стояла военная часть, и солдаты, бывало, бежали. Третьи шептали про волков: "Мол, зимой голодные стаи

нападают на людей у дороги". Четвёртые, самые суеверные, говорили про злых духов степи, которые забирают путников, если

те свернули не туда. Никто, ни один человек не подумал на шашлычную. Почему? Потому что шашлычная Нурбаевых к тому

времени стало институтом. Это было не просто место, где ели шашлык. Это было место, где водители чувствовали себя как

дома. Перезад знала постоянных клиентов по именам, помнила, у кого сколько детей, кто из какого города, кто какой

чай любит: зелёный или чёрный. Она спрашивала про здоровье, про жён, про дела.

Водители заезжали не только поесть, заезжали поговорить. Перезад была для них своя. Айгерим тоже уважали, хотя

иначе. Её уважали за молчание и мастерство. Шашлык у неё был лучшим на всей трассе от Алматы до Ташкента. Это

признавали все. Мясо нежное, сочное, с каким-то особенным привкусом, который никто не мог повторить. Водители

спорили, в чём секрет. Одни считали, что в маринаде Айгерим якобы добавляла виноградный уксус и какие-то травы.

Другие думали, что дело в породе скота, местная курдючная баранина, мол, самое лучшее. Третьи уверяли, что секрет в

углях. Айгерим жгла не абы что, а Саксаул, который давал особый жар. Айгерим на вопросы о секрете не

отвечала, просто смотрела и молча переворачивала шампуры. Посёлок Бурная тоже ничего не подозревал. Сёстры жили

тихо, замкнуто, ни с кем не общались близко. Айгерим выходила из дома затемно и возвращалась затемно. Перезад иногда

заходила в магазин Сильпо купить муку, сахар, чай. Она была приветлива, но не дружила ни с кем из соседей. Сёстры не

пили, не шумели, не устраивали скандалов. Тихие, работящие женщины. В посёлке таких уважали. Единственное, что

замечали соседи - это запах. Из двора Нурбаевых иногда тянуло чем-то тяжёлым, сладковатым, непонятным,

не гнилым, другим. Соседка Марьям Турсунова потом скажет на допросе: "Я думала, они кожи выделывают. В степи

многие так делают, режут скот, шкуры замачивают вызвести. Пахнет похоже". Я не думала ничего плохого. Другой сосед

Куаныш Ибрагимов, пенсионер, бывший бригадир хлопкоочистительного завода, обратил внимание на другое. Айгерим

каждую ночь жгла что-то во дворе, не костёр, что-то в яме, закрытой листом железа. Дым шёл густой, жирный, с тем

самым сладковатым запахом. Куныш один раз спросил, что она жжёт. Айгерим ответила: "Отходы, кости, жилы

[откашливается] от мяса". Куаныш кивнул: "Логично. Шашлычная работает каждый день. Отходов

много, куда-то их девать надо. Яма для отходов нормально". Он больше не спрашивал.

В 1976 году в Джамбулское областное управление внутренних дел поступило письмо,

анонимное, отпечатанное на машинке, без подписи, без обратного адреса. В письме говорилось:

"На трассе М-39 между Джамбулом и Чимкентом систематически пропадают водители. Четыре случая за 3 года - это

не совпадение". Автор письма просил обратить внимание и провести проверку. Письмо

зарегистрировали, подшили в папку, спустили в районный отдел. Районный отдел в Бурном состоял из трёх человек:

начальника, участкового и секретаря. Начальник районного отдела Ташкенбаев прочитал письмо, пожал плечами и положил

его в ящик стола. Четыре пропавших на 170 км трассы за 3 года. Это статистика, не преступление.

Люди пропадают. Трасса длинная, степь большая. Письмо пролежало в ящике 3 года. Кто его

написал, так и не установили. Возможно, кто-то из водителей, заметивший закономерность.

Возможно, кто-то из жителей Бурного, чьи подозрения были слишком туманны, чтобы идти в милицию лично. Возможно, тот

самый Куаныш Ибрагимов, который видел ночные костры и чувствовал сладковатый дым. Он никогда в этом не признался, а

шашлычная продолжала работать. Дым от мангала поднимался в белое степное небо. Водители тормозили, ели, хвалили мясо,

расплачивались и уезжали. Перезад улыбалась, Айгерим молчала. Ножи были заточены, погреб глубок, и никто,

проезжая мимо, не задумывался о том, почему у двух сестёр, живущих вдвоём, без мужей, без хозяйства, без единой

головы скота мясо не кончается никогда. К 1976 году сёстры Нурбаевы жили лучше, чем любая семья в бурном. Не богато.

Богатство в посёлке невозможно спрятать, а они не хотели привлекать внимание, но крепко, уверенно, так как живут люди,

которые знают, что завтра будет не хуже, чем сегодня. Дом обмазали свежей глиной. Во дворе появилась летняя кухня. Навес с

печью, стол, лавки. Перезад купила на базаре в джембуле отрез ситса и сшила за навески на окна. Айгерим поставила в

сарае новый верстак, тяжёлый, дубовый, привезённый на попутки из Чмкента. Зачем верстак в шашлычной, никто не

спрашивал. Айгерим много чего делала руками. Чинила навес, варила мангал, строгала шампуры из стальной проволоки.

Верстак нормально. Обычный день Айгерим выглядел так. Подъём 4:00 утра, выход во двор. Сарай. То, что она делала в сарае

первые 2 часа, не видел никто. Потом загрузка тележки, мешковина сверху. 20 минут пешком до шашлычной, разжигание

мангала, нарезка мяса, нанизывание на шампуры. К 7:00 утра, когда первые машины начинали тормозить у обочины,

шашлык уже дымился. Айгерим работала у мангала до темноты, молча. Она не разговаривала с клиентами, не улыбалась.

не смотрела в глаза, переворачивала шампуры, снимала готовое мясо, клала на газету, подавала перезад. Если кто-то

обращался к ней напрямую, отвечала коротко: "Да, нет, готова. Подождите". Водители привыкли. Айгерейм, она такая:

"Молчу, зато шашлык огонь". Перезад была полной противоположностью. Она встречала каждого водителя как родного. знала, что

Михалыч из Фрунзы любит погорячее, что Ахмед из Ташкента не ест лук, что Серёга Дальнобой всегда берёт пять шампуров и

потом жалуется, что объелся. Она запоминала лица, имена, истории. Водители рассказывали ей про жён, про

детей, про начальство. Перезад слушала, кивала, подливала чай. Она создавала атмосферу, которая держала людей у этого

навеса. Иногда по вечерам, когда клиенты разъезжались и мангал догорал, сёстры сидели за столом во дворе. Перезад

считала деньги, разглаживала рублёвые купюры, складывала стопками, заворачивала в газету. Айгерим пила чай

и смотрела в степь. Они почти не разговаривали. Между ними существовало молчаливое соглашение, которое не

требовало слов. Каждая делала свою часть работы, каждая знала границы. Перезад не ходила в сарай, Айгерим не трогала

деньги. Раз в месяц Перезад ездила в Джамбул, покупала муку, сахар, чай, специи, уголь, ходила на базар,

приценивалась к мясу, но не покупала. Это было частью легенды. Если кто-то спросит, она могла сказать, что закупает

на базаре, что цены знает, что продавцов знает. Она даже здоровалась с мясниками на рынке. спрашивала, почём баранина.

Они отвечали: "Перезад качала головой: "Дорого!" И шла дальше. В 1975 году в Бурном прошёл субботник. Весь посёлок

вышел на уборку территории. Мили улицы, красили заборы, убирали мусор с обочин. Председатель сельсовета Маратов лично

обходил дворы и проверял участие. Когда он зашл к Нурбаевым, перезад уже стояла с метлой у ворот, улыбалась, кивала,

мела. Айгерим тоже вышла молча, с лопатой, копала канаву для рыка, работала быстро, не разгибаясь. Маратов

сказал: "Молодцы, сёстры, так держать". Перезад ответила: "Стараемся, Марат Кинжеевич, для посёлка стараемся".

Маратов пошёл дальше. Тем вечером после субботника Айгерим вернулась в сарай, закрыла дверь на засов, зажгла

керосиновую лампу и продолжила делать то, что делала каждый вечер. Точить ножи, проверять засол, готовить мясо на

завтра. Она не видела в этом противоречия. Субботник - это субботник, работа - это работа. Мангал не ждёт.

Утром снова шампуры, снова огонь. Снова запах жареного мяса над трассой. Айгерим жила в ритме, который сама создала, и

этот ритм не допускал сбоев. Каждый день одинаковый, каждый вечер одинаковый, каждая ночь одинаковая.

К 1977 году у сестёр появилась система. Айгерим выбирала тех, кто ехал один, без

напарника, без попутчиков. тех, кто останавливался поздно, когда трасса пустела, тех, кого не хватится сразу,

дальнобойщиков из других областей, водителей без семей, одиночек. Она никогда не трогала местных, никогда не

трогала тех, кто приезжал с кем-то, никогда не трогала женщин или молодых ребят, только мужчин среднего возраста,

крепких, одиноких. Перезад выполняла свою роль. Она разговаривала с водителями,

выясняла, откуда едет, куда, один ли, ждёт ли кто. Делала это, естественно, в потоке болтовни между вопросами про

здоровье и детей. Ни один водитель не заподозрил, что дружелюбная женщина за стойкой ведёт допрос. Позже, на

следствии Перезад скажет, что не выбирала жертв, что просто разговаривала, что Айгерим сама решала.

Следователь спросит: "Но вы же понимали, зачем спрашиваете?" Перезад промолчит, потом скажет: "Я просто разговаривала.

Ошибки у них тоже были. В 1976 один водитель, имя его в материалах дела не сохранилось, заехал за шашлыком

вечером один, и перезад уже выяснила, что он едет из Фрунзы в Ташкент, что дома его ждут через 3 дня, что

торопиться некуда. Айгерим начала готовиться. Но в последний момент к шашлычной подъехала ещё одна машина.

Армейский газик с двумя офицерами. Водитель пересел к ним за стол, разговорились. Через час все трое уехали

вместе. Айгерим убрала нож обратно в фартук и молча погасила мангал. Это был

единственный раз, когда сёстры были близки к провалу. Не потому, что их чуть не поймали, а потому, что случайность

сломала привычный порядок. Айгерим не любила случайности. После этого она стала ещё осторожнее, ещё терпеливее,

ещё тише. В 1977 году на трассу М-39 приехал новый участковый, капитан Боламирович

Сулейменов, 36 лет, переведённый из Алмааты в бурное по собственному желанию, что на языке кадровых

перестановок означало после конфликта с начальством. Сулейменов был человеком неудобным. Он задавал вопросы, на

которые начальство не хотело отвечать. Копал там, где просили не копать. В Алмаате он поднял дело о хищениях на

мясокомбинате, которое затрагивало людей в горкоме. Дело закрыли. Сулейменова сослали в степь. "Поезжай, подыши

воздухом, успокойся", - сказал ему зам начальника управления. Сулейменов поехал, но успокаиваться не собирался.

Первое, что он сделал в бурном, поднял архив. Все нераскрытые дела за последние 5 лет. Папок было немного, 12. Из них

четыре о пропавших безвести на трассе. Сулеменов разложил их на столе и стал читать. Касымов, Голубев, Пак, Ерёменко.

Четыре мужчины, четыре водителя, все пропали на одном и том же участке, между Бурным и мостом через Арыс. Все ехали

одни. У всех нашли машины, но не нашли тела. Сулейменов достал карту области, отметил точки, где нашли машины. Четыре

крестика легли на отрезок в 15 км. В центре этого отрезка поворот перед мостом. Тот самый поворот, где стоит

шашлычная. Сулеменов отложил карту. Он ещё ничего не подозревал. Он просто фиксировал.

Четыре пропажи на одном участке. Совпадение? Может быть, но совпадение, которое

стоило проверить. В августе 1977 он написал рапорт в областное управление, просил создать оперативную

группу для проверки серии пропаш на участке М-39 Джамбул Чимкент. Раппорт ушёл наверх и вернулся через 3

недели с резолюцией. Провести проверку силами районного отдела. О результатах доложить.

Силами районного отдела, значит, силами самого Сулейменова. Один человек, один пистолет, один

мотоцикл Урал с коляской. Сулейменов начал с опроса, объехал все точки общепита на трассе, поговорил с

водителями на стоянках, зашёл в каждую чайхну. Вопрос один: не видели ли чего странного? Не слышали ли пропавших?

Водители пожимали плечами. пропадают. Да, трасса длинная, бывает. Один дедкифор, пенсионер, подрабатывавший

сторожем на бензоколонке у Мерки, сказал: "Ты лучше у Фаизова спроси, он тут по ночам ездит, мотный мужик".

Фаизов. Ринат Маратович Фаизов, 42 лет, водитель-одиночка, перегонщик скота. Человек, о котором в посёлке знали мало

и говорили с неохотой. Жил один на краю Бурного, в доме, окружённом высоким забором из Горбыля. Скотт перегонял с

пазбищ на бойне. Работа грязная, но денежная. Я ездил на старом Зилке часто ночью по

проселочным дорогам. Был молчалив, нелюдим, выпивал. В посёлке его не любили. Дети обходили его двор стороной.

Сулейменов поехал к Фаизову. Застал его во дворе. Тот рубил дрова. Разговор вышел коротким и тяжёлым.

Фаизов отвечал односложно, смотрел изподлобья, нервничал. На вопрос, где вы бываете по ночам, ответил: "Работаю,

скот гоню. Ночью прохладнее, скотина идёт лучше. На вопрос: знаете пропавших водителей?" Нет. Откуда мне знать?

Сулейменов уехал с ощущением, что Фаизов что-то скрывает. Это было не подозрение. Ещё нет. Это было чутьё. Капитанское

чутьё, которое в Алмаате помогало раскрывать дела, а здесь, в степи, могло и подвести.

Через 2 месяца Сулейменов получил наводку. Соседка Фаизова Тамара Андреевна Жукова пришла в отделение и

написала заявление. Она утверждала, что видела, как Фаизов ночью тащил что-то тяжёлое через двор, что-то завёрнутое в

брезент длинное. тяжёлая. Она не могла сказать, что именно, но ей стало страшно. Он странный, товарищ

капитан. Живёт один, никого к себе не пускает, по ночам шумит. Я боюсь. Сулейменов получил санкцию на обыск. 3

ноября 1977 года в 6 утра он вместе с двумя оперативниками из областного управления подъехал к дому Фаизова.

Постучали. Фаизов открыл дверь в нижнем белье, небритый, с опухшим лицом. Он увидел людей в форме и побелел. Обыск

длился 4 часа. Нашли три ножа с засопшими пятнами на рукоятках, моток верёвки, кусок брезента, испачканный

чем-то бурым, и в подполе коробку с документами, чужими документами, два водительских

удостоверения, технический паспорт на газ- 51 и профсоюзный билет. Удостоверения принадлежали Виктору

Степановичу Голубеву и Анатолию Юрьевичу Паку, двум из четырёх пропавших. Фаизова арестовали на месте. Он не

сопротивлялся, только повторял: "Это не я. Я не делал, документы нашёл. Нашёл на дороге.

Валялись у обочины. Я подобрал, думал, пригодятся". Ему не поверили. Да и как поверить? Документы двух пропавших

людей. В подполе у человека, который ездит по ночам, живёт один и нервничает при виде милиции. Ножи с пятнами,

верёвка, брезент, всё складывалось. Допрашивали Фаизова трое суток, два следователя из областного управления по

очереди, без перерывов, как было принято. Фаизов держался первые сутки, повторял одно: нашёл документы, нашёл на

дороге. На вторые сутки замолчал, на третьи заплакал и сказал: "Пишите, что хотите, я подпишу, только дайте

поспать". Он подписал признание. В нём говорилось, что Фаизов, находясь в состоянии алкогольного опьянения,

совершил нападение на водителей Голубева и Пака на трассе М39. Завладел их личными вещами и документами, тела

скрыл. Куда скрыл? Фаизов не смог объяснить внятно. Сказал в степи закопал. Где именно, показать не смог.

Следователи списали это на опьянение и стресс. Дело передали в прокуратуру. Фаизова этапировали в следственный

изолятор Джамбула. Сулейменов написал рапорт о раскрытии серии убийств на трассе. Областное управление рапорт

приняло с удовлетворением. Начальник управления, полковник Тургунов, вызвал Сулейменова и пожал ему

руку. Хорошая работа, капитан. Наконец-то порядок на трассе. Сулейменов вернулся в бурное. Он должен был

чувствовать удовлетворение. Он не чувствовал. Что-то не складывалось. Фаизов, пьяница, одиночка,

нелюдим, да, но убийца. Человек, который аккуратно убивает водителей, прячет тела так, что их не находят, и при этом

хранит документы жертв в подполе собственного дома. Это было нелогично. Либо он умён настолько, что прятал тела

идеально, но тогда зачем хранить документы? Либо он глуп настолько, что хранил документы, но тогда как прятал

тела? Сулейменов задвинул эту мысль. У него было признание, вещественные доказательства и одобрение начальства.

Этого достаточно. В советской следственной практике этого было более чем достаточно. Фаизов сидел

в СИЗО Джамбула и ждал суда. Его адвокат, молодой юрист из областной коллегии Нуржан Алтынбеков, назначенный

государством, встретился с ним один раз, спросил, признаёт ли вину. Фаизов сказал: "Я подписал, какая теперь

разница?" Алтенбеков записал: "Вину признаёт полностью". Фаизов просидел в СИЗО 4 месяца. За это время он потерял

12 кг, перестал разговаривать с сокамерниками и дважды пытался разбить голову о стену камеры. Его перевели в

одиночку и поставили на наблюдение. А в марте 1978 года, через 5 месяцев после ареста Фаизова, на трассе М-39 пропал

ещё один водитель. Геннадий Павлович Лосев, 50 лет, дальнобойщик из Караганды, ехал в Ташкен с грузом

цемента. Машину нашли у моста через Арыс, с заглушенным двигателем, с открытой дверью, без водителя. Тот самый

участок, тот самый мост, тот самый поворот. Сулейменов узнал об этом через неделю.

Он сидел в своём кабинете, читал рапорт о пропаже и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Фаизов сидел в СИЗО, за

решёткой, под охраной, а на трассе снова пропал человек на том же месте, тем же способом. Значит, Фаизов не тот. Значит,

признание ложное, значит, 4 месяца потрачены впустую, значит настоящий убийца на свободе.

И он не останавливался ни на день. Сулеменов закрыл папку, положил руки на стол, посидел минуту, потом встал, надел

фурашку и вышел на улицу. Ему нужно было начинать всё сначала. Фаизова освободили тихо, без извинений,

без протокола. Просто вывели из камеры, отдали вещи и сказали: "Свободен". Он вышел из СИЗО в апреле 1978,

сел на автобус Доурного и вернулся в свой дом. Соседи смотрели на него как на мертвеца. Он и выглядел как мертвец,

худой, серый, с потухшими глазами. Тамара Андреевна Жукова, написавшая на него заявление, увидела его у колодца и

отвернулась. Она так и не извинилась ни тогда, ни потом. Сулеменов понимал, что ошибся.

Эта мысль жгла его каждый день, как незатушенная папироса в кармане. Он ошибся, и пока он ошибался, на трассе

пропал ещё один человек. Геннадий Павлович Лосев. 50 лет, жена, трое детей. Его ищут, его не найдут,

потому что Сулейменов смотрел не туда. Теперь он смотрел заново, с нуля, без подсказок, без наводок, без анонимных

писем. Только факты. Факт первый. Все пропавшие водители, ехавшие по трассе, одни. Факт второй.

Все машины найдены на отрезке 15 км между Бурным и мостом. Факт третий. Ни одного тела не

обнаружено. Ни одного. За 6 лет пять пропавших и ни одного тела. Это означало одно из двух. Либо тела закопаны в степи

так глубоко, что их не найти, либо тел нет. Сулеменов думал об этом ночами. Как

может не быть тела? Куда оно девается? Человек весит 70-80 кг. Это не иголка. Его нельзя спрятать

так, чтобы не осталось следа. Разве что он отогнал эту мысль. Она была слишком страшной, слишком безумной. Он отогнал

её и занялся другим. Сулейманов составил карту, отметил все точки на трассе, где нашли машины, отметил все придорожные

объекты в радиусе 10 км, чайаны, шашлычные, мастерские, колонки, остановки. Получилось 17 точек. Из них в

радиусе 3 км от всех пяти брошенных машин находилась только одна шашлычная сестёр Нурбаевых.

Совпадение? Сулейменов не верил в совпадение, но и оснований для подозрений не было.

Шашлычная легальная точка, работает 7 лет. Нареканий не было, жалоб не поступало. Две женщины, не молодые, без

судимостей, без связей с криминалом. Что подозрительного? Сулейменов начал наблюдение.

Неофициальное. Для официального нужна была санкция, а санкцию на слежку за шашлычницами ему бы не дали.

Он просто стал заезжать к Нурбаевым раз в неделю, потом два, потом три, садился за стол, брал шампур и чай, ел, смотрел,

слушал. Перезад встречала его как всех, с улыбкой и чаем. Называла товарищ капитан и спрашивала

про здоровье. Сулейменов отвечал вежливо, пил чай, ел шашлык. Шашлык был действительно хорош. мясо нежное,

сочное, с привкусом которого Сулейменов не мог определить. Он ел баранину всю жизнь. Это не было похоже на баранину и

не на говядину и не на конину. Он не задал этот вопрос вслух, пока не задал. Вместо этого он стал наблюдать за

Айгерим. Она стояла у мангала молча, как всегда, но Сулейменов заметил вещи, которые раньше не замечал. Руки. У

Айгерим были руки мясника, широкие, сильные, с мозолями на ладонях и укороченными ногтями. Нож в её руке

сидел так, как сидит оружие в руке солдата, естественно, привычно продолжением кисти. Она резала мясо, не

глядя на доску. Движение автоматические, выученные до уровня рефлекса. Сулейменов обратил внимание ещё на одну деталь. У

шашлычной не было холодильника. ни ледника, ни погреба поблизости. Мясо лежало на деревянной доске, прикрытое

марлей, и было свежим, всегда свежим. В сорокаградусную жару мясо без холодильника портится за 2-3 часа.

Айгерем привозила его утром, значит, резала ночью или на рассвете. Где скота? У сестёр нет. Базар в Джамбуле, 60 км,

значит, мясо откуда-то ближе. Но откуда? В июне 1979 Сулейменов решился на шаг, который потом

назовёт единственным правильным решением в своей карьере. Он позвонил в областную ветеринарную инспекцию и попросил

прислать специалиста. Не для проверки шашлычной, формально для плановой проверки санитарного состояния

придорожных точек общепита на трассе М39. Рутина, документы, справки, санитарные

книжки. Областная инспекция прислала Ержана Каримовича Садыкова, 53 года, ветеринарный инспектор первой категории,

23 года стажа, человек, который отличал мясо коровы от мяса лошади по запаху, а говядину от телятины по цвету жира. Его

направили проверить 14 точек на участке трассы. Шашлычная Нурбаевых была двенадцатой в списке. Садыков приехал 23

июля 1979. Сулейменов не поехал с ним, не хотел спугнуть. Он просто сказал Садыкову:

"Проверь всё, особенно мясо. Если что-то покажется странным, запиши и позвони мне". Садыков был профессионалом. Он не

вызывал подозрений. Обычный инспектор с портфелем в пыльном пиджаке, в очках на кончике носа. Он заехал к Нурбаевым

около полудня, заказал шашлык, сел за стол. Перезад принесла два шампура и чай. Садыков поблагодарил, откусил

первый кусок и стал жевать медленно. Потом снял кусок с шампура и посмотрел на него. Повернул, понюхал. Снова

посмотрел. Волокна, текстура, цвет, жировая прослойка. Садыков знал мясо. Он знал все виды

мяса, которые разрешено продавать в СССР: баранина, говядина, свинина, конина, крольчатина, курятина. Он знал

их на вид, на запах, на ощупь, на вкус. То, что лежало перед ним на шампуре, не было ни одним из них. Садыков съел

шашлык до конца, не подал виду, расплатился, вышел к машине, сел за руль, запер двери и только тогда достал

из бардачка записную книжку и написал: "Точка номер 12, шашлычная, трасса М39, повороту моста через арыс, мясо

неизвестного происхождения. Видовая принадлежность не определена визуально. Волокна не соответствуют ни одному из

стандартных видов убойного скота. Рекомендую лабораторный анализ срочно. Он позвонил Сулейменову из автомата в

Бурном в 4:00 дня. Сказал три слова: "Капитан, это не мясо". Сулейменов помолчал, потом спросил: "Что значит не

мясо?" Садыков ответил: "Это мясо, но не животного". Повисла тишина. длинная, тяжёлая, как степной полдень. Сулейменов

сказал: "Ержан Каримович, вы уверены?" Садыков ответил: "23 года, капитан, я уверен". Сулейменов действовал быстро,

но аккуратно. В тот же вечер он позвонил в областное управление внутренних дел и попросил соединить с начальником

следственного отдела. Объяснил ситуацию коротко. Ветеринарный инспектор установил, что в придорожной шашлычной

на трассе М-39 подаётся мясо, не принадлежащее ни одному виду убойного скота. На том же участке трассы за 6 лет

пропали пять водителей. Тела не найдены. Шашлычная находится в эпицентре всех пропаш. На том конце провода помолчали,

потом спросили: "Капитан, вы понимаете, что говорите?" Сулейменов ответил: "Понимаю, товарищ

подполковник, именно поэтому звоню вам, а не решаю сам". Через 2 дня, 25 июля 1979 года, из Алмааты в Бурнае прибыла

оперативная группа: шесть человек: два следователя прокуратуры, три оперативника из угрозыска и

судебно-медицинский эксперт. Старшим назначили следователя по особо важным делам казахской ССР Марата Жумабековича

Искакова, человека, о котором в управлении говорили: "Если Искаков берётся, дело будет раскрыто. Если

Искаков молчит, дело страшное". Искаков молчал всю дорогу из Алмааты до Бурного. читал материалы, которые Сулейменов

переслал курьерам: дела пропавших, рапорты, карту с отметками, заключения Садыкова. Когда дочитал, снял очки,

протёр их платком и сказал водителю: "Быстрее". План был простой: утром 26 июля задержание обеих сестёр.

Одновременно обыск дома, сарая, погреба и шашлычной. Без предупреждения, без шума. Сулейменов подъедет первым, как

обычный клиент. За ним через 10 минут оперативники. Утро 26 июля, 6:30.

Температура уже 35°, и солнце только поднялось. Сулейменов подъехал к шашлычной на своём Урале. Айгерим уже

стояла у мангала, разжигала угли, перезад расставляла стаканы на столе. Обычное утро, обычный день. Сулейменов

сел за стол, заказал шашлык и чай. Перезад принесла чай, улыбнулась. Рано сегодня, товарищ капитан. Сулейменов

кивнул. Жарко. Хочется поесть, пока не пекло. Перезад засмеялась и ушла к Айгерим. В 6:40 к шашлычной подъехали

два Уазика. Из них вышли пятеро мужчин в гражданской одежде. Один из них, Искаков, подошёл к

стойке и предъявил перезад удостоверения. Следователь по особо важным делам прокуратуры казахской ССР.

У нас есть постановление на обыск. Прошу оставаться на месте. Перезад перестала улыбаться. Она посмотрела на

удостоверение, потом на Искакова, потом на Сулейменова. В её глазах мелькнуло что-то. Не страх, скорее понимание, как

будто она ждала этого, как будто знала, что однажды кто-нибудь приедет. Айгерим реагировала иначе. Она стояла у мангала

с шампуром в руке. Когда к ней подошёл оперативник и сказал: "Гражданка, положите предмет". Она посмотрела на

него так, будто не поняла языка. Потом медленно положила шампур на край мангала. Она не сопротивлялась, не

кричала, не пыталась бежать. Она спросила только одно: кто будет следить за огнём? Оперативник не нашёлся, что

ответить. Потом скажет на совещании: "Я 12 лет в угрозыске такого не видел. Она беспокоилась за мангал. Не за себя, за

мангал". Обыск начался с шашлычной. Под навесом нашли разделочную доску со следами, которые судмеэксперт определил

как характерные для обработки крупных кусков мягких тканей. Набор ножей, семь штук от маленького до полуметрового. Все

идеально заточены. Бак с маринадом, в котором лежали куски мяса. Эксперт взял образцы. Потом перешли к дому. Дом был

чистым, почти пустым. Две кровати, стол, табуретки, печка. Под половицей жестяная коробка с

деньгами, 4.300 руб. Для посёлка, где зарплата 85 руб. в месяц, сумма огромная. Перезад объяснила: "Копили, 7

лет копили". Искаков записал и пошёл дальше. Сарай. Дверь из необструганных досок, закрытая на засов. Когда открыли,

эксперт, входивший первым, остановился на пороге, потом сделал шаг назад. Потом повернулся к Искакову и сказал: "Мараджу

Мабекович, сюда надо звать бригаду". Внутри сарая стоял верстак, тяжёлый, дубовый, привезённый из Чмкенты. На

поверхности верстака глубокие порезы, десятки, сотни, оставленные ножом. Они покрывали всю столешницу. На стене

крюки, на которых висели куски мешковины, пропитавшиеся чем-то бурым. В углу две выворки большие на 20 лтров

каждая. В одной мутная жидкость с резким запахом, во второй кости. Судмедэксперт Касым Бейсенович Арын Басаров, 20 лет

стажа, работавший с делами об убийствах в Алмаате, Караганде и Целенограде, посмотрел на содержимое выворки и сказал

тихо: "Это человеческие кости, бедренные, не менее двух разных людей". Потом был погреб. Погреб, который

Айгерим вырыло глубже обычного для мяса, - объясняла она соседям. Вход со двора через люк, закрытый деревянной крышкой,

присыпанной землёй. Лестница шесть ступеней вниз, глубина около 3 м. В погребе нашли три деревянных бочонка с

засоленным мясом, которое эксперт предварительно определил как человеческие ткани.

Ящик с личными вещами: часы победы и полёт, два ремня, три перочинных ножа, зажигалка, кожаный бумажник с

фотографией женщины и ребёнка. Позже установят, фотография принадлежала Зухре Касымовой, жене Тимура Рахимовича

Касымова, первой жертвы. Он носил этот бумажник с собой всегда. В бочонках по заключению экспертизы

содержались останки, принадлежавшие не менее чем трём разным людям. Яма для сжигания во дворе, та самая, из которой

шёл сладковатый дым по ночам, оказалась полна золы, перемешанной с фрагментами костей. Эксперт скажет: "Она жгла здесь

то, что не шло на продажу. Кости, крупные суставы, черепа. Жгла долго при высокой температуре. Саксаул горит жарче

обычного дерева. Она знала это. Искаков допрашивал сестёр по отдельности. Перезад увели первый в кабинет

сельсовета, временно превращённый в допросную. Перезад плакала. Говорила сбивчиво, путалась, повторяла: "Я не

знала. Сначала не знала, потом поняла, но было поздно. Она бы меня убила, если бы я сказала кому-то она бы убила".

Искаков спросил: "Когда вы поняли?" Перезад ответила: "В семьдесят пятом я увидела в сарае вещи, часы, ремни. Я

спросила Айгирим. Она сказала: "Молчи, молчи и работай". И я молчала. Айгирим допрашивали в доме. Она сидела за

столом, пила чай и отвечала на вопросы ровным голосом, без пауз, без эмоций, без слёз. Она рассказывала о том, что

делала, так же, как рассказала бы о разделке барана, пошагово, методично, с профессиональными подробностями.

Искаков спросил: "Сколько их было?" Айгерим ответила: "Шесть или семь? Я не считала". Искаков спросил: "Почему?"

Айгерим ответила: "Нужно было мясо. Мясо дорогое, люди бесплатные". Следователь записал эти слова, положил

ручку, посмотрел на Айгерим, потом встал и вышел из дома. Закурил. Руки дрожали, не от холода. Следствие длилось 14

месяцев. С июля 1979 по сентябрь 1980,

14 месяцев, в течение которых группа Искакова восстанавливала по фрагментам картину того, что происходило на трассе

Н-39 7 лет. Первое, что сделали, отправили образцы

мяса, изъятые из шашлычной, бочонков и маринада, на экспертизу в Алмаатинский научно-исследовательский институт

судебной экспертизы. Заключение пришло через 3 недели. 12 страниц убористого текста, подписанные тремя экспертами.

Вывод: представленные образцы мышечной ткани являются тканями человеческого происхождения. Видовая принадлежность

установлена однозначно. Затем идентификация останков. Кости из сарая и погреба передали антропологам.

Из залы ямы во дворе извлекли фрагменты, которые удалось частично восстановить. По итогам экспертиз установили: в

погребе и сарае находились останки не менее пяти человек. Идентифицировать по костным останкам удалось троих.

Касымова, Пака и Лосева. По зубным картам, полученным из районных поликлиник. Остальных опознали по вещам.

Часы Голубева с гравировкой в Вите от жены 1970. Кожаный ремень Ерёменко с самодельной

пряжкой. Пятый. Предположительно Фёдор Ильич Савченко. Тот самый водитель, который ездил к шашлычной 14 раз и

однажды не приехал. Его имя Айгерим назвала на допросе. Дядя Фёдор. Он перестал ездить, потому что приехал в

последний раз. Прямых останков Савченко не обнаружили. Айгерим объяснила, что от него ничего не осталось. Следствие

приняло её показание как основание для включения Савченко в список жертв. Шестую и седьмую жертвы установить не

удалось. Айгерим помнила их смутно. Один был пожилой, другой лет тридцати. Борода, куртка зелёная. Нимён, ни

документов. Их вещи, видимо, были сожжены или выброшены. Следствие квалифицировало эти эпизоды как убийство

неустановленных лиц. Психиатрическая экспертиза Айгирим заняла 6 недель. Её проводили Волноотенской психиатрической

больницы, два психиатра и клинический психолог. Заключение вменяемо. Психических заболеваний не выявлено.

Интеллект в пределах нормы. Эмоциональная сфера объединена. Эмпатия отсутствует.

Эксперт-психолог Раиса Ивановна Белоусова написала в заключении: "Испытуемое воспринимает людей как

объекты утилитарно. Она не различает живое существо и материал для работы. Это не результат болезни. Это результат

формирования личности в условиях ранней депривации, утраты родительских фигур и многолетней изоляции. Испытуемое не

является невменяемой. Она понимает, что делала. Она не понимает, почему это плохо. Перезад прошла экспертизу

быстрее, вменяемо, психически здорова. Осознавала характер действий сестры, содействовала не физически, но

организационно. Вела разведку, собирала информацию о клиентах, обеспечивала прикрытие.

Степень участия - пособничество. Дело засекретили по указанию первого секретаря Джамбулского обкома партии

через 3 дня после обыска. Причина: предотвращение паники среди населения и дискредитации советской торговли и

общественного питания. Материалы получили гриф для служебного пользования. Журналистов к делу не

допустили. Жители Бурного знали, что сестёр арестовали, но подробности не

разглашались. Официальная версия: нарушение санитарных норм и незаконная торговля мясом. Шашлычную снесли через

неделю. Навес, столы, мангал. Как будто ничего не было. Суд состоялся в октябре 1980 года. Закрытое заседание. Военный

трибунал Казахского военного округа дело передали военным из-за грифа секретности и тяжести обвинений. председательствовал

полковник юстиции Абдуллаев. Обвинительное заключение занимало 137 страниц.

Айгрим Нурбаевой предъявили обвинение по статье 102 УК казахской ССР. Умышленное убийство при отегчающих обстоятельствах,

совершённое неоднократно из корыстных побуждений с особой жестокостью. Не менее семи эпизодов. Перезад

Нурбаевый. Пособничество в умышленном убийстве по статье семнадцатой в связке со статьёй 102. Айгерим на суде говорила

мало. Подтвердила показания, данные на следствии. На вопрос судьи, признаёт ли вину, ответила: "Признаю, я делала то,

что делала". На вопрос, раскаивается ли, помолчала, потом сказала: "Мне не в чем раскаиваться. Мясо было нужно. Я его

добывала. Перезад плакала весь процесс, повторяла, что не убивала, что боялась сестру, что

хотела уйти, но не могла, что каждый день жила в страхе. Суд принял её показания к сведению, но

отметил: "Подсудимая Нурбаева Перезад на протяжении не менее 4х лет осознанно содействовала преступной деятельности,

получала от неё материальную выгоду и не предприняла попыток сообщить в органы правопорядка". На суде показания давали

родственники жертв. Зухра Касымова, вдова первой жертвы, говорила тихо, сжимая [откашливается] в руках тот самый

портрет мужа, нарисованный дочерью Динарой. Она сказала: "Мой муж уехал утром и не вернулся. 6 лет я не знала,

что с ним. Теперь знаю, лучше бы не знала". Жена Голубева Валентина Сергеевна не смогла говорить. Она вошла

в зал, увидела Айгерим за решёткой, постояла минуту и вышла. больше в зале не появлялось. Прокурор Женебег

Сарсенбаев потребовал для Айгерим высшие меры наказания, расстрела. Для Перезад 15 лет исправительно-трудовых лагерей.

Адвокат Айгирим, назначенный государством защитник кадербеков, произнёс короткую речь.

Он сказал, что его подзащитное выросло сиротой, без образования, без поддержки, что её жизнь сломала нищета. Он не

просил о снисхождении, он просто изложил факты. Айгерим слушала его молчи, глядя в стол. Приговор: "Айгерим Нурбаева!

Виновна по всем эпизодам. Высшая мера наказания расстрел".

Перезад Нурбаева. Виновна в пособничестве. 15 лет исправительно-трудовых лагерей

строгого режима с конфискацией имущества. Айгерим выслушала приговор стоя, не

вздрогнула, не побледнела, только кивнула коротко, как кивала, когда Перезад просила поджарить ещё три

шампура. Перезад упала в обморок. Её вынесли из зала на носилках.

Приговор в отношении Айгерим Нурбаевой был приведён в исполнение в феврале 1981 года. Место и обстоятельства согласно

стандартной процедуре: без деталей, без свидетелей, без публичности. Тело передали государству.

Родственников, которые могли бы его забрать, не нашлось. Перезад этапировали в женскую

исправительно-трудовую колонию строгого режима в Окмолинской области. Она отбыла 12 лет из пти. Вышла по амнистии в 1992,

когда Казахстан уже стал независимым. Куда она уехала после освобождения, неизвестно.

По одним данным, уехала в Россию к дальним родственникам, по другим осталась в Казахстане. сменила фамилию,

устроилась уборщицей на рынке в одном из областных центров. Следы её теряются в начале девяностых, когда документы

переоформлялись массово и найти человека, нежелающего быть найденным, было невозможно.

Капитан Сулейменов получил повышение. Ему присвоили звание майора и перевели обратно в Алмаату. Но служить он не

стал. Через год после суда подал рапорт об увольнении.

Коллеги говорили, что после дела Нурбаевых он изменился, стал замкнутым, молчаливым, плохо спал. Он никогда не

рассказывал подробности дела даже близким. Только однажды, много лет спустя, сказал жене:

"Я ел там [откашливается] несколько раз. Я ел и хвалил. Больше он об этом не говорил.

Ветеринарный инспектор Садыков вышел на пенсию в 1983м, жил в Джамбуле, писал мемуары, которые

так и не опубликовал. В рукописи он посвятил делу Нурбаевых одну страницу.

Написал: "Я понял в ту секунду, когда взял шампур в руки. По волокнам, по текстуре, по жиру. Я знал, и мне стало

страшно не за себя, а за всех, кто ел до меня и не знал. Ринат Маратович Фаизов, человек, которого арестовали по ошибке,

прожил в Бурном до 1985 года. Он не подавал жалоб, не требовал реабилитации, не просил компенсации. Он просто жил,

пил, молчал. Соседи обходили его стороной. Одни из стыда, другие из суеверного страха. Тамара Андреевна

Жукова, чьё заявление стоило ему 4 месяцев в СИЗО, переехала в другой посёлок через год после его

освобождения. Фаизов умер в 1985 от цирроза печени. Ему было 50 лет. На

похороны пришли три человека. Дело Нурбаевых рассекретили в 2001 году. Материалы передали в государственный

архив. Журналисты, получившие доступ к документам, написали несколько статей в казахстанских газетах. Статьи вышли

мелким тиражом и быстро забылись. Посёлок Бурное к тому времени наполовину опустел. Молодёжь уезжала в города,

хлопкоочистительный завод закрылся. Совхоз красный маяк перестал существовать.

Место, где стояла шашлычная, заросло полынью и верблюжьей колючкой. Только бетонное основание мангала, то самое

сваренное айгирим из обрезков металла, торчало из земли, проржавевшее насквозь. Его убрали в 2003, когда расширяли

трассу. Зухра Касымова дожила до рассекречивания. Ей было 67 лет. Она прочитала статью в

газете "Казахстанская правда" и позвонила дочери Динаре. Сказала: "Я всё знала. С седесят девятого знала". Мне

следователь рассказал, но я молчала. Не хотела, чтобы вы знали, как именно. Динара спросила: "Мама, зачем ты молчала

22 года?" Зухра ответила: "Потому что есть вещи, которые нельзя знать и жить дальше. Я хотела, чтобы вы жили дальше.

Водители, которые годами останавливались у шашлычной, узнали правду по-разному. Кто-то прочитал в газете, кто-то услышал

от знакомых, кто-то так и не узнал. Уехал, умер, забыл. Те, кто узнал, реагировали одинаково. Молчали.

Долго молчали, потом говорили одно и то же: слово в слово, как будто сговорились.

Шашлык был хороший, лучший на всей трассе. Это было самое страшное в этой истории. Не то, что Айдерим делала, не

то, что Перезад молчала, а то, что мясо было вкусным, что люди ели и хвалили, что возвращались снова и снова, что не

задавали вопросов, что трасса кормила, а трасса забирала. И между этими двумя вещами была только одна женщина с ножом,